– Лена, я ухожу, – голос Михаила, прозвучавший в тишине уютной кухни, был будничным, словно он сообщал о покупке хлеба. Елена, его жена, с которой они прожили сорок лет, замерла с чашкой в руках. Ему было шестьдесят шесть. Он сидел напротив неё, прямой, подтянутый, и смотрел куда-то мимо, в стену.
– Куда уходишь, Миша? – растерянно переспросила она.
– Я ухожу от тебя. Я хочу пожить для себя, понимаешь? Начать новую жизнь, – он наконец посмотрел на неё, и в его глазах была холодная решимость. – У меня есть женщина. Оксана. Ты её помнишь, с моей старой работы. Она молодая, активная, с ней я чувствую себя живым.
Он говорил это так, будто репетировал речь. Каждое слово било Елену наотмашь.
– А я? Я что, не живая? – прошептала она.
– Ты уставшая от жизни, – безжалостно отрезал он. – Наш брак превратился в скучную рутину. Вечные борщи, сериалы, разговоры о болячках. Я так больше не могу.
Он встал, уже собранный, с небольшой сумкой в руках. Ни тени сомнения, ни капли сожаления. Он уходил, полный радужных надежд на яркую, свободную жизнь, где нет места обязательствам и унылой старости. Елена осталась сидеть за столом, в полном недоумении, глядя на остывающий чай в его чашке. Сорок лет их жизни только что уместились в одну короткую, жестокую фразу.
Первые месяцы новой жизни были для Михаила похожи на пьянящий сон. Свобода! Никто не спрашивал, куда он идёт и когда вернётся. Никаких бытовых обязанностей, никаких просьб вынести мусор или сходить в магазин. Его съёмная однокомнатная квартира стала холостяцкой берлогой, где он только ночевал. Оксана, его сорокапятилетняя муза, оказалась фонтаном энергии и желаний.
Она требовала постоянного движения, праздника, впечатлений. Рестораны сменялись театральными премьерами, поездки за город — шумными вечеринками у её друзей. Оксана любила красивые вещи, и Михаил, не скупясь, тратил на неё свои сбережения, накопленные за долгие годы. Он покупал ей дорогие украшения, новую модель телефона, оплачивал поездки на модные курорты. Ему казалось, что так он покупает себе вторую молодость.
Однажды вечером, после очередного ужина в дорогом ресторане, он решился на серьёзный разговор.
– Оксан, а может, съедемся? Зачем мне платить за эту квартиру, а тебе за свою? Будем жить вместе, – предложил он, ожидая радостного согласия.
Но Оксана посмотрела на него с холодным удивлением.
– Миша, ты о чём? Меня всё устраивает. Я не хочу погружаться в быт, готовить, стирать. Мне нравятся наши лёгкие отношения, без обязательств. Я ценю свою свободу.
Её слова прозвучали как приговор. Михаил внезапно начал понимать, что в этих «лёгких отношениях» он был не равноправным партнёром. Он был приложением к её яркой жизни, спонсором её развлечений, временным кавалером, но никак не спутником, с которым строят будущее. Иллюзия начала трескаться.
Пустая съёмная квартира, куда он возвращался после встреч с Оксаной, всё больше давила на него своей безликостью и тишиной. Он вдруг остро затосковал по домашнему уюту: по запаху свежей выпечки, по чисто выглаженным рубашкам в шкафу, по тихому бормотанию телевизора, под которое так хорошо засыпалось. По всему тому, что он презрительно называл «рутиной» и от чего сбежал. Он пытался сам наладить быт, но получалось плохо. Яичница подгорала, в холодильнике было пусто, а пыль на полках накапливалась с удручающей скоростью.
Отношения с Оксаной тоже стали остывать. Она всё чаще отменяла встречи, ссылаясь на усталость или занятость.
– Миша, давай сделаем небольшой перерыв, – сказала она однажды по телефону. – Мы слишком часто видимся, нужно соскучиться.
Этот «перерыв» оказался для Михаила началом конца. Вскоре один из общих знакомых проговорился, что видел Оксану в компании другого мужчины — молодого, успешного бизнесмена. Через неделю Михаил случайно столкнулся с ней в торговом центре. Она была не одна. Оксана не стала ничего отрицать.
– Пойми, Миша, мне нужен партнёр, а не спонсор, – сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза. – С тобой было весело, но я хочу двигаться дальше.
Он остался стоять посреди шумного зала, совершенно раздавленный. Он попробовал позвонить старым друзьям, с которыми раньше играл в домино, но те были заняты своими семьями, внуками, дачными делами. Никто не звал его в гости. Михаил остался совсем один.
Одиночество стало невыносимым. Мысли Михаила всё чаще возвращались к Елене. Как она там? Страдает ли? Жалеет ли о его уходе? Он не решался позвонить ей напрямую и решил действовать через общих знакомых. Однажды во дворе своего старого дома он встретил соседку Ирину, словоохотливую и всегда знающую все новости.
– Ой, Михаил Петрович, здравствуйте! А мы вас тут потеряли, – затараторила она. – А Лену нашу видели?
Михаил насторожился, приготовившись услышать жалостливый рассказ о покинутой жене.
– А что с ней? – спросил он как можно более равнодушно.
– Да она у нас расцвела! – с восторгом сообщила Ирина. – Вы как ушли, она первые пару месяцев, конечно, ходила сама не своя. А потом как подменили! На танцы записалась, представляете? В дом культуры, для тех, «кому за…». С подружками в санаторий ездила, на воды. Вся сияет, похудела, причёску новую сделала. Говорит, наконец-то начала жить для себя, а не для кого-то. Такая молодец!
Эта новость ударила Михаила сильнее, чем уход Оксаны. Он ожидал чего угодно: слёз, депрессии, болезней. Он хотел чувствовать себя виноватым, но при этом незаменимым. А вместо этого услышал о её новой, счастливой жизни. В его душе смешались обида, зависть и смутное, неприятное чувство. Он начал понимать, что, уйдя в поисках собственного счастья, он не только не обрёл его, но и невольно подарил его своей бывшей жене, освободив её от себя.
Осознание своей ошибки накатывало медленно, но неотвратимо. Михаил пытался наладить свой холостяцкий быт, но чем больше старался, тем острее чувствовал, чего лишился. Он мог купить самые дорогие продукты, но не мог приготовить тот самый борщ, вкус которого помнил сорок лет. Он мог отдать рубашки в прачечную, но они не пахли тем неуловимым ароматом дома, который создавала Елена. Он включал телевизор, но тишина в квартире от этого становилась только громче. Он потерял не просто жену — он потерял целую вселенную, центром которой был сам, но которую создавала она.
Приближался Новый год. Витрины магазинов сверкали гирляндами, из окон доносился запах ёлки и мандаринов. Мысль о том, что он встретит праздник в одиночестве, в своей холодной съёмной квартире, была невыносимой. Не выдержав, 31 декабря, ближе к вечеру, он набрал до боли знакомый номер.
– Алло, – голос Елены был спокойным и ровным.
– Лена… это я, Миша. С наступающим, – пробормотал он. – Я… я хотел бы встретиться. Поговорить.
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
– Зачем, Миша? – её тон был вежливым, но очень холодным. – Мне кажется, мы всё сказали друг другу.
– Лена, я всё понял. Я был неправ. Я хочу…
– Не нужно, – мягко, но твёрдо прервала она его. – Мне хорошо без тебя. Я не хочу ничего пересматривать и возвращаться в прошлое. Спасибо за поздравление. И тебя с наступающим.
Он умолял, говорил, что ему одиноко, что он совершил самую большую ошибку в жизни.
– Мне очень нравится моя новая жизнь, – ответила она. – Я стала самостоятельной. Я научилась быть счастливой сама с собой. И мне не хочется это терять. Всего тебе хорошего.
Она положила трубку. За окном взрывались фейерверки, а Михаил сидел в темноте, и на него обрушилось полное понимание того, что он натворил.
Михаил не сдавался. На следующий день он позвонил снова. Он был готов на всё, чтобы вернуть её.
– Лена, я изменился! Я всё понял! – с отчаянием убеждал он.
– Ты понял это, только когда остался один и тебе стало неудобно, Миша, – её голос был лишён эмоций, она говорила как врач, ставящий диагноз. – Не обманывай ни меня, ни себя. Ты не спутницу жизни ищешь, а прислугу, которой тебе так не хватает в твоей холостяцкой жизни. Тебе нужна не я, а мои функции: повара, уборщицы, прачки.
– Это неправда! – вскричал он. – Я любил тебя!
– Правда? – в её голосе появилась горькая ирония. – Тогда скажи мне, почему, когда я лежала в больнице с воспалением лёгких, ты навестил меня всего два раза за две недели? Тебе было некогда, у тебя была рыбалка с Сергеем. Почему ты ни разу за двадцать лет не сходил со мной в театр, говоря, что это «бабские глупости»? Почему ты отказывался ездить на море, потому что «лучше на даче с мужиками шашлыки пожарить»? Ты помнишь, когда ты в последний раз сказал мне «спасибо» за ужин? Не просто буркнул, а по-настоящему поблагодарил?
Он молчал, потому что ему нечего было ответить. Каждое её слово было правдой. Он никогда не задумывался об этом. Её забота, её труд, её присутствие были для него чем-то естественным, как воздух. Он дышал им, но не замечал его.
– Ты никогда не видел во мне личность, Миша, – продолжала она, и её спокойствие пугало его больше, чем крики и слёзы. – Тебе была удобна женщина, которая полностью посвятила себя тебе и дому. Ты пользовался моей заботой, принимая всё как должное. А когда тебе захотелось «праздника», ты просто нашёл другую, более яркую игрушку. Но игрушки ломаются или надоедают. И вот ты решил вернуться к старой, проверенной, удобной вещи. Но эта вещь, Миша, вдруг ожила и научилась жить без тебя.
– Дай мне шанс! Всего один! – умолял он, чувствуя, как уходит последняя надежда.
– У тебя был шанс, Миша, – твёрдо ответила Елена. – Не один. У тебя было сорок лет шансов. Каждый день нашей совместной жизни был шансом. Шансом обнять, поблагодарить, помочь, услышать. Ты их не использовал. Теперь поздно.
Её слова были окончательными и бесповоротными, как удар молотка.
– Я привыкла жить без тебя, – добавила она уже мягче, почти безразлично. – И знаешь что? Мне это нравится. У меня своя жизнь, свои планы, свои радости. И в этих планах больше нет места для тебя. Прощай.
В трубке раздались короткие гудки. Михаил медленно опустил руку с телефоном. Всё было кончено. Он сидел в тишине своей неуютной квартиры и впервые в жизни плакал — не от жалости к себе, а от горького и ясного осознания. Он променял сорок лет общего пути, тепла и преданности на дешёвую иллюзию свободы. Иллюзия развеялась, как дым, оставив после себя только холод, пустоту и бесконечное сожаление о счастье, которое он сам разрушил и потерял навсегда. Начинать жизнь заново в шестьдесят шесть лет оказалось слишком поздно.