Когда я вышла из нотариальной конторы, ноги будто подвигались под меня. Я шла по улице, словно в полусне ни гудки машин, ни голоса прохожих не слышались. В голове звучала лишь одна мысль: «Они отняли у меня всё».
Вечером я открыла старый шкаф и достала коробку с альбомами. На фотографиях я, Пётр и Василиса: в доме, на днях рождения, у моря. Улыбающиеся, молодые. На одной из них мы стоим обнявшись: я счастлива, она положила руку на плечо мужа.
Тогда я приняла этот жест за дружеский. Сейчас я вижу в нём всё, чего не замечала раньше.
Три ночи я не спала. Лежала, уставившись в потолок, пока слёзы не исчезли полностью.
А в четвёртую утреннюю, когда первые лучи осветили комнату, я встала и громко сказала себе:
Хватит.
Я вынула все документы: договоры, расписки, банковские выписки всё, что могло подтвердить, что дом куплен на мои деньги.
Помню каждую запись, каждый рубль, который я отдавала.
Тогда я думала, что мы семья и имя в нотариальном акте не имеет значения. Сейчас я знаю, что оно имеет. Огромное значение.
В тот же день я пошла к адвокату. Он спокойно выслушал меня, пролистал досье и сказал:
Дело непростое, госпожа, но есть шанс.
Шанса мне достаточно, ответила я. Я не сдамся.
Через неделю Пётр позвонил мне. Его голос звучал, как будто говорил о времени.
Алина, нет смысла ссориться. Давай примем ситуацию зрело.
Принимать её зрело? повторила я. Ты изменил мне с лучшей подругой и отнял у меня дом. Это твоё «зрелость»?
Не драматизируй. Ты всегда из мухи делала слона.
Посмотришь, Пётр, тихо произнесла я. На этот раз я создам чтото из ничего.
Тем временем я нашла работу в небольшой аптеке в центре Москвы. Чистая, аккуратная, с ароматом трав и спирта. Это не была мечта, но начало.
Вечером, уставшая, я возвращалась домой с ощущением, что снова нашла смысл.
Соседи, конечно, сплетничили:
Бедная Алина, как же так!
Видели? Он оставил её ради подруги!
Я лишь кивнула и прошла мимо. Пусть говорят, пусть считают меня слабой. Тем лучше никто не будет ждать от меня мести.
Через два месяца позвонили из суда:
Заседание назначено на пятницу, госпожа Иванова.
Сердце бросило в груди. В ту ночь я не мигнула. Образами в голове крутились их лица, их улыбки, та фальшивая нежность.
Утром я надела синее платье, то самое, о котором Пётр когдато сказал:
В этом платье ты прекрасна, как прежде.
Я посмотрела в зеркало.
Да, но я уже не та, прошептала я.
В зале суда они сидели рядом, их руки слегка касались. Взгляд их был полон надменной уверенности победителей.
Я села напротив, без грима, без маски, лишь с достоинством.
Мой адвокат начал: документы, фотографии, банковские выписки.
Василиса усмехнулась презрительно:
Судья, любовь нельзя измерять деньгами и бумагами.
Судья строго взглянул на неё:
Госпожа, здесь речь не о любви. Речь о собственности.
В тот миг я ощутила сладкое возмездие. Впервые за долгие месяцы я улыбнулась.
Через две недели решение было готово. Дом вернулся мне. Они должны были съехать к концу месяца.
Когда я снова вошла в дом, меня встретил чужой запах. Новые шторы, другая мебель, но стены стены оставались моими.
Я открыла окна, глубоко вдохнула и тихо произнесла:
Дом, я вернулась.
Через несколько дней Пётр появился у ворот с букетом дешевых роз.
Алина, поговорим?
Нет, Пётр, мой голос был спокоен. Есть слова, которые нельзя вернуть, как и люди.
Я закрыла ворота.
Со временем боль начала бледнеть. Я посадила в саду яблоню и поставила скамейку рядом. Каждый вечер сидела с чашкой чая, слушая, как ветер шелестит в ветвях.
Иногда я думала о Василисе, не с ненавистью, а с тем холодным спокойствием, которое приходит, когда всё уже закончено.
И я поняла главное: когда тебя предают, это не конец. Это начало. Я возродилась из пепла, из унижения, из молчания. И теперь я знаю, кто я женщина, которая больше никогда не позволит никому отнять у неё жизнь.