Ну что, мамочка, готовы встретиться с папочкой? улыбнулась медсестра, передавая мне туго завёрнутый свёрток. Вон, уж все с цветами у окон собрались.
Я кивнула, прижимая сына к себе. Его крохотное личико было серьёзным, почти нахмуренным. Мой мальчик.
Наш с Дмитрием мальчик. Я подошла к окну, ища взглядом знакомую машину мужа, но её не было. Лишь чужие счастливые лица, шары, улетающие в небо, и букеты, похожие на облака.
Телефон в кармане халата завибрировал. Дмитрий. Наконец-то.
Алло! Ты где? Нас уже выписывают, выпалила я, не дав ему и слова сказать. Я уже одета, и малыш готов.
В трубке раздался шум, похожий на гул аэропорта, и чей-то женский смех на фоне.
Аня, привет. Слушай, тут такое дело его голос звучал странно отстранённо, весёлым. Я не приеду.
Моя улыбка сползла с лица.
В каком смысле? Что-то случилось?
Да нет, всё отлично! Просто я улетаю. Отдохнуть. Понимаешь, путёвка горячая подвернулась, ну как тут откажешься?
Я смотрела на сына. Он сопел во сне.
Куда улетаешь? Дмитрий, у нас сын. Мы должны были ехать домой. Вместе.
Да брось ты, ничего страшного. Я твою маму попросил, она тебя встретит. Ну или такси возьмёшь. Деньги я на карточку перевёл.
Деньги. Он сказал «деньги». Будто откупался от нас, как от назойливой ошибки.
Ты один летишь?
Он замялся. И в этой короткой паузе я услышала всё. Весь обман, все его ночные «совещания» и «срочные командировки». Весь этот липкий туман лжи, который я упорно не хотела замечать.
Аня, не начинай, ладно? Я просто устал, хочу развеяться. Имею право.
Имеешь, ровно ответила я. Воздух в лёгких внезапно закончился. Конечно, имеешь.
Ну вот и отлично! обрадовался он. Ладно, у меня посадка. Целую!
Короткие гудки.
Я стояла посреди палаты, обставленной казённой мебелью, и смотрела на сына. Он был такой настоящий, тёплый, живой. А вся моя прошлая жизнь только что превратилась в дешёвую театральную декорацию.
Медсестра заглянула в палату.
Ну что? Папа приехал?
Я медленно покачала головой, не отводя взгляда от сына.
Нет. Наш папа уехал отдыхать.
Я не плакала. Просто внутри что-то стало очень твёрдым и холодным, будто камень, брошенный в ледяную воду.
Я достала телефон и набрала номер мамы.
Мам, привет. Ты можешь за мной приехать?.. Да, одна. Забери нас, пожалуйста. Домой. К вам. В деревню.
Отец встретил нас на стареньких «Жигулях» у ворот роддома. Молча взял у меня свёрток с Мишкой, неуклюже, но бережно прижал к своей широкой груди.
Всю дорогу до деревни он не проронил ни слова, только смотрел на дорогу, а морщины на его обветренном лице сжимались. Эта молчаливая поддержка была лучше любых слов.
Деревня встретила запахом дыма и прелой листвы. Наш старый дом, в котором я не жила уже лет десять, показался чужим. Здесь всё было пропитано другим, забытым укладом жизни: скрипучие полы, печь, которую надо было топить каждое утро, вода из колодца.
Моя городская жизнь с её комфортом и иллюзиями осталась где-то там, за сотни километров.
Первые недели слились в один бесконечный день, наполненный плачем Мишки и моим отчаянием. Я чувствовала себя обузой.
Мать вздыхала, глядя на меня, и в её глазах застыла тихая печаль.
Отец замкнулся, и я знала, что он винит меня. Не за то, что вернулась, а за то, что когда-то выбрала Дмитрия, пренебрёг его отцовским чутьём.
А потом он позвонил. Через две недели. Весёлый, судя по голосу, отдохнувший и полный сил.
Привет, дорогая! Ну как вы там с чемпионом? крикнул он в трубку так бодро, будто не было того разговора в роддоме.
Мы у родителей, сухо ответила я, вытирая слюнявчик Мишки.
А, ну да, точно. И правильно, свежий воздух, природа. Это ему полезно. Я вот скоро вернусь, надо будет заехать, понянчить наследника.
Наследника. Он говорил о сыне, как о вещи, которую можно отложить, а потом взять и поиграть.
Он начал звонить раз в неделю. Просил показать Мишку по видеосвязи, умилялся, сюсюкал в экран телефона, а потом быстро прощался.
Вёл себя так, будто мы просто временно живём в разных местах по взаимному согласию. Будто он не бросил меня одну с ребёнком на руках.
А потом одна из моих городских «подруг» прислала мне скриншот из соцсети. Фотографию.
На ней та самая женщина, чей смех я слышала в трубке. Она сидела за столиком в кафе, а на заднем плане, обняв её за плечи, стоял Дмитрий. Счастливый. Влюблённый.
И подпись под фото: «Лучшее решение в моей жизни».
Я смотрела на этот снимок, потом перевела взгляд на свои руки со сломанными ногтями, на гору пелёнок, которую надо было перестирать в ледяной воде.
И поняла. Он не просто отдыхал. Он строил новую жизнь.
А мы с Мишкой были в ней лишь досадной помехой, от которой он откупался жалкими подачками, чтобы спать спокойно.
Экран телефона погас, но фотография продолжала стоять перед глазами. Унижение было почти физическим оно жгло щёки, сжимало горло.
Я больше не писала и не звонила ему. Я просто ждала.
Дмитрий позвонил сам через месяц. Голос был деловой, собранный, без тени прежней игривости.
Аня, привет. Есть серьёзный разговор. Я решил продать нашу квартиру.
Я присела на старую деревянную лавку во дворе. Мишка спал в коляске рядом.
Нашу? Дмитрий, это наш единственный дом. Куда я вернусь с ребёнком?
Послушай, это бизнес. Мне нужны деньги для нового проекта. Я не могу их замораживать в бетоне. Тебе я, конечно, выделю долю. Долю? переспросила я, глядя на Мишку, чьи пальчики сжались в кулачок, будто он уже чувствовал угрозу. Ты продаёшь дом, в котором должен был расти твой сын, чтобы открыть кафе с женщиной, которую ты привёл на его фото?
В трубке повисла тишина, потом лёгкий вздох.
Аня, ты всё усложняешь. Я предлагаю по-хорошему. Переведу тебе деньги, ты съедешь. У тебя же есть родители.
Я медленно встала, подошла к колодцу, опустила ведро в глубину. Звук плеска воды стал единственным ответом.
Хорошо, сказала я наконец. Продавай.
Вот и молодец, обрадовался он. Я знал, ты поймёшь.
Я повесила трубку, вылила воду под старую яблоню и вернулась к сыну.
Через неделю пришёл перевод. Сумма была меньше, чем обещали.
Я не стала спорить.
А через месяц, когда за окном зацвёл сиреневый куст, я взяла лопату, выкопала яму под ним и посадила деревце молодую вишню.
Мишка смотрел, смеялся, хлопал в ладошки.
Будет свой урожай, сказала я ему, целуя в макушку. Свой дом. Своя земля.
И больше никогда не включала его телефон.