КЛЮЧИ НА ТУМБОЧКЕ
Эмиграция всегда разная.У каждой волны — свой звук, своя температура, свой вкус.Уезжать из СССР в Америку в конце восьмидесятых — одно.Переезжать во взрослой жизни в Европу после пятнадцати лет на Западе — совсем другое.Но тогда, в двадцать четыре, я обо всём этом не знала.Я просто уезжала.
— Ну всё, давайте присядем на дорожку. Ключи не забыла выложить? — папа старался говорить обыденно.Даже мама, гордо хранившая осуждающее молчание и долго отказывавшаяся подписывать документы, всхлипнула.
И тут — да, накатило то самое ощущение поминок.Связка ключей падает на тумбочку — и звук этот –удар металла о дерево, пробирает до костей.«Сейчас на вокзале я попрощаюсь с родителями и братом навсегда».Слёзы подступили сами, сердце забилось где-то в горле.
До этого я была слишком занята:открепление от ординатуры, снятие с учёта, отказ от гражданства, сдача квартиры, продажи, покупки, чемоданы.Меня щадили — сломанная нога, маленький ребёнок. Вся тяжесть легла на «взрослых» — мужа и бабушку.
От тех дней остались обрывки — как плёнка, испорченная временем.
«Уезжать страшно, а оставаться ещё страшнее», — сказала я другу, сжимая подаренные им на прощание серебряные серьги.
Я лукавила. Страха не было.Была обида. Глухая, тяжёлая.За себя — краснодипломницу, которой не нашли достойного распределения.За мужа — которому снова и снова отказывали в работе из-за анкетных данных.За ощущение, что ты здесь лишний.
Мы тогда и представить не могли, что будет с этой страной.Что всё рухнет. Что родители окажутся за границей вслед за нами.Что исчезнут длинные письма, начинающиеся с «дорогие родные», а появится Skype, WhatsApp, Zoom.
Мне казалось, что это — большое приключение.Сказочная страна, где все холодильники полны, люди улыбаются, а возможности стоят в длинной очереди, чтобы попасть к нам первыми.
Про Америку я знала только из одного письма из Бруклина — где крыс было больше, чем людей.Но мы-то ехали не туда.
— Твой диплом, девочка, там никому не нужен, — ворчала главврач в травмпункте, снимая гипс. — Здесь ты врач, а там будешь тарелки мыть.— У меня всё получится, — отвечала я и мучительно пыталась влезть распухшей ногой в сапог.Не влезла. Папа наложил лангету.
ПЕРВАЯ ОСТАНОВКА — ВЕНА.
— Сходи сам. Я не понимаю, что здесь покупать, — умоляла я мужа.Стояли в обычном супермаркете.Я — на костылях, с лангетой, обёрнутой целлофаном.Впереди — полки, ломящиеся от йогуртов и сыров с названиями, которые я не могла ни прочитать, ни произнести.
«А если я куплю что-то не то? Если потрачу последнее?»Муж взял меня за руку:— Постой тут. Я сам.
Вена казалась городом из сказки.Но даже зайти в магазин я боялась.
ПОТОМ — ИТАЛИЯ.
Бараки.Деревянные стены со щелями. Холодный бетонный пол.Двухъярусные нары.Канун Нового года.
Бабушка, пережившая революцию, две войны и эвакуацию, уткнулась в стену барака:— Здесь я и умру.
А двухлетний сын мечтал об аттракционах в парке.Мы проходили мимо каждый день — на перекличку.Денег не было.
— Ты уже почти взрослый, а всё ноешь, — сказала я однажды.И тяну его прочь.До сих пор вспоминаю этот момент с болью и стыдом.
ПОТОМ НАСТУПИЛА ЖИЗНЬ.
И чужая страна стала медленно, осторожно открываться перед нами.
Я перестала бояться телефонных звонков на английском.Получила права.Научилась ездить по хайвеям. Мы нашли работу, друзей.Дни стали похожи на дни.
Но эмиграция — это череда казусов, побед и поражений.
Когда нас привезли из аэропорта в пригород Детройта, я увидела мужчину в шортах и вьетнамках, бегущего по снегу.— Они что, суперзакалённые? — шепнула я.Оказалось, что никто не ходит пешком.Пешей доступностью не считались даже сто метров.Я много лет потом переживала, когда по медицинским показаниям приходилось лишать кого-то водительских прав.Как же они, бедные, теперь будут жить?
ПЕРВАЯ ПОКУПКА В ПРОДУКТОВОМ.
Кассирша — огромная, весёлая, чёрная женщина — гремит голосом:— Твони!
Я оцепенела.В спецшколе мой английский считался приличным — но что за неизвестное «твони»?Я дрожащей рукой подала ей купюры.По сдаче поняла: «Твони» — это небрежное «twenty».
Таких «твони» было много.И каждый раз я пряталась за мужа — человека, который говорил хуже меня, но не боялся совсем.Потому что ему, в отличие от меня, уже нечего было терять.
ЕЩЁ ОДИН УРОК.
Барбекю у пожилой пары — добрых, образованных американских евреев.Муж жарит гамбургеры.Жена смешивает коктейли.В доме играет «Лебединое озеро».
— Вы когда-нибудь бывали в опере или на балете? — спрашивает она с лёгкой высокомерной улыбкой.
— Разумеется, — отвечаю, не менее высокомерно. — У нас был Большой Театр. Very sad we can’t go anymore…
Я произношу can’t как кант. Так учили в школе.Женщину передёргивает:— Kент, dear…
Мне понадобилось пару лет и знание американского сленга, чтобы понять, почему она покраснела.
МАМА.
Мама приехала через год.Вроде, в гости или с инспекцией.
Я открыла дверь — она стояла на пороге с двумя чемоданами, в той же старой каракулевой шубе.— Ну что, пустишь? — спросила сухо.
Я пустила.
Первые дни мы почти не разговаривали.Она спала на диване в гостиной, вставала рано, пила кофе одна.Я не спрашивала про развод . Она не объясняла.
Но однажды вечером, когда сын уже спал, а муж ушёл на подработку, мама вдруг сказала:
— Ты же знаешь, — она отхлебнула чаю, глядя в окно, — я не хотела тебя отпускать. Думала — всё, потеряла. Навсегда.
Я молчала.
— А потом поняла, — она повернулась ко мне, — что ты сделала первая то, что я не решалась.
Мама прожила у нас три месяца . Все сроки возвращения прошли. А потом нашла работу через родственников — психологическая поддержка пожилых в еврейском центре и переехала в Чикаго.
Мы помогали с документами — переводы, анкеты, снова эта бумажная воронка.Она отказалась возвращаться в Россию на интервью для объединения семьи.— Я туда больше не поеду, — сказала жёстко. — Даже за документами.
Я поняла: она приехала не ко мне.Она приехала от.
И это было нормально.
Мы виделись редко.Звонили по праздникам — коротко, по делу.
Много лет спустя брат перевёз её в Сиэтл.Она живёт там теперь — в доме престарелых, с видом на сад.
Мы так и не стали близки.Но мы обе сбежали.Каждая — по-своему.
ОТПУЩЕНИЕ ПРИШЛО НЕ СРАЗУ.
Но в какой-то момент я поняла, что положительных воспоминаний стало больше.
Вот мне двадцать восемь. И у меня — собственный дом.Пусть в кредит, но дом. Такое в СССР мне бы и не приснилось.
Я уже в резидентуре . Сижу на ночном дежурстве в кардиологической реанимации.Недавно перенесла простуду, остался изматывающий кашель — до удушья.
Самая недоверчивая медсестра — та, что жаловалась начальству — приносит стакан горячего чая с мёдом:— Пойдите, доктор, полежите. Мы справимся.
Я стою с этим стаканом, и слёзы выступают сами — от кашля, усталости и нежданной доброты.Впервые за всё время мне кажется: у меня получится.
И американские улыбки уже не раздражают.Хорошо же, когда люди улыбаются утром.И когда на вопрос «How are you?» не грузят проблемами, а говорят: «Good».
Однажды я ехала на важное интервью, волновалась.В лифте незнакомая женщина сказала:— Красивое платье. Вам удивительно идёт.И я вышла уже другим человеком.Иногда поддержка — одно слово от чужого человека.
1994 ГОД. МОСКВА.
Мы с бабушкой стоим в параллельных очередях на паспортный контроль.
Пограничница долго изучает мой американский паспорт, поднимает глаза:— Чего она тут лыбится?
«Ну вот, мы и вернулись», — думаю я.
Москва встретила меня напором чувств:радостью друзей, завистью некоторых, шоком от перемен и знанием того, что назад — дороги нет.Страна, которую мы покинули, больше не существует.
Мне годами снился один и тот же сон:телефонная тумбочка, дисковый аппарат, книжка с номерами.И каждый раз я не могла найти ни одного.Иногда во сне исчезал целый дом.
В реальности всё оказалось проще.Я приезжала много раз — из Америки, потом из Германии.С бабушкой.С сыном.Одна.Встречи, музеи, театр, друзья.
— Что посоветуешь посмотреть? — спрашивала я приятеля.Он смеялся:— Я привык, что это ты мне советовала.
Москва менялась стремительно.Я восхищалась. Ужасалась.Чувствовала себя то москвичкой, то самозванкой.
И так радовалась, когда однажды какая-то прохожая спросила, где почта, и я смогла уверенно показать дорогу.
В Москве остались близкие друзья — те, с кем можно молчать и говорить обо всём.Те, кто помнит меня прежнюю.Но я возвращаюсь к ним в гости — не домой.
Недавно одногруппница сказала:— Галка, ну когда ты уже вернёшься? Я знаю, что тебе там плохо.
Она была уверена.
Но нет.Мне не плохо.
Я прожила большую часть жизни вдали — выросла, училась, работала, растила детей, пережила потери, снова выходила замуж, дружила, строила, менялась.
И теперь я знаю точно:возвращаются не туда, где родились.Возвращаются туда, где можно остаться собой.
ЭПИЛОГ
Страна, из которой я уехала, исчезла.Страна, в которую приехала, изменила меня.А внутри всё равно тихо звенит тот самый звук —звук связки ключей, падающей на тумбочку.
Не прощание.Не начало.Момент, когда мир разделился на «до» и «после».
И, может быть, именно в этот момент я впервые стала собой.