Катю позвонили в пятницу вечером.
Она как раз выходила из офиса. Рабочий день наконец закончился. В голове гудело от цифр, отчётов и бесконечных таблиц. Хотелось только одного — добраться до квартиры, сбросить туфли и просто лечь, ни о чём не думая.
Вдруг зазвонил телефон.
Номер был незнакомый. Код — оттуда. Из родного края. Из дома.
— Алло?
— Катя? Это тётя Нина. Дедова соседка. Ты это… приезжай. Дед твой умер.
Она остановилась прямо посреди улицы. Люди обходили её с обеих сторон. Кто-то задел плечом, но Катя даже не почувствовала.
— Как это — умер? Когда?
— Вчера ночью. Во сне. Тихо.
В трубке повисла тишина.
Катя стояла и смотрела на серый асфальт под ногами. И не плакала. Пока не плакала.
— Когда похороны?
— Во вторник. Успеешь.
— Я приеду.
Она нажала отбой. И только тогда заметила, что у неё дрожат руки.
Дед.
Егор Степанович.
Ей было шесть лет, когда родители погибли в аварии. Мама и папа — оба сразу. Грузовик на трассе. Гололёд. И она осталась одна.
Дед приехал через сутки. Сел перед ней на корточки — большой, в промасленной ватнике, с шершавыми натруженными ладонями. Посмотрел прямо в глаза и сказал:
— Ну что, Катюха. Будем жить.
И она начала жить.
У него. В деревне. В деревянном доме на берегу реки.
Он воспитывал её один. Пенсия, огород, рыба. Каждое утро — стакан парного молока и кусок чёрного хлеба. Каждый вечер — сказка. Не из книжки, а своя, дедова. Про медведя, который воровал мёд. Про щуку, утащившую удочку. Про войну, где дед — он действительно воевал — потерял двух товарищей, но сам выжил.
Она выросла. Окончила школу с медалью. Поступила в институт в столице. Потом — работа. Карьера. Съёмная квартира на окраине. Кредит за телефон. Абонемент в фитнес-клуб.
И с каждым годом деревня отдалялась всё больше.
Сначала она приезжала каждое лето. Потом — раз в два года. Потом — на зимние праздники. Позже только звонила. А последние пять лет — лишь отправляла открытки. На день рождения. На День Победы.
Дед не жаловался.
Только однажды, года три назад, сказал в трубку тихо, будто между прочим:
— Катюха, приехала бы ты. Я баню натоплю.
— Дед, ну ты же понимаешь. Работа. Отчёты. Никак не получается.
— Ну работай. Работай.
И положил трубку.
А она так и не приехала.
И вот теперь — билет в один конец. Чёрный платок. И чувство, от которого никуда не убежать.
Вина.
Глухая. Тяжёлая. Словно камень в груди.
Она добиралась двое суток. Сначала поездом до областного центра. Потом автобусом. Потом попуткой.
За окном тянулись леса. Бескрайние. Густые. Северные. Ели стояли сплошной стеной — тёмные, молчаливые. Иногда лес расступался, и появлялась река — широкая, спокойная, в низких берегах. Потом снова начинался лес.
Катя смотрела в окно и вспоминала.
Как дед учил её косить траву. Она тогда была совсем маленькая — коса выше неё. А он смеялся:
— Ничего, Катюха. Вырастешь — вспомнишь.
Как он возил её в школу на санях. Старая кобыла, почти ровесница деда, медленно брела по снегу, а дед пел песни. Военные. Про «Катюшу». Про «Землянку».
Как однажды она разбила колено, и он нёс её к фельдшеру три километра на руках. И всю дорогу повторял:
— Терпи, Катюха. Терпи. Мы с тобой сильные.
И как во время своего последнего приезда — пять лет назад — она почти всё время смотрела в телефон. Дед сидел рядом. Молчал. Ждал. А она отвечала на рабочие письма. И даже не заметила, когда он ушёл спать.
Теперь не заметить уже было невозможно.
Он умер.
А она не успела.
Автобус остановился у поворота. Дальше нужно было идти пешком. Три километра через поле.
Катя шла медленно. Чёрный платок развевался на ветру. Дорожная сумка оттягивала плечо. В другой руке она несла пакет с гостинцами, которые наспех купила на вокзале. Конфеты. Печенье. Ещё что-то. Нелепые гостинцы — для живого человека, а не для покойника. Но тогда она об этом не подумала.
Деревня показалась из-за холма.
Редкие дома. Старые лиственницы. Над одной крышей — дым.
«Топят. К поминкам готовятся», — подумала она.
И в этот момент в груди болезненно сжалось.
Дедов дом стоял на краю деревни. Большой. Срубленный из брёвен. С резными наличниками — дед сам их вырезал, ещё молодым. С синими ставнями. С черёмухой возле крыльца.
Из трубы шёл дым.
Катя подошла ближе.
Калитка была открыта. Во дворе — никого. Только куры копошились в пыли.
«Почему куры?» — вдруг мелькнуло в голове. — «Если дед умер… кто их кормит?»
И тут она увидела его.
Дед сидел на крыльце.
Живой.
В старой клетчатой рубашке. В ватных штанах. В подшитых валенках. На коленях — миска с картошкой. В руке — нож.
Он чистил картошку.
Увидел Катю, отложил нож и прищурился.
— О, — сказал он. — Явилась.
Катя застыла на месте, словно её вкопали в землю. Сумка выскользнула из рук. Пакет с гостинцами тоже упал. Конфеты рассыпались по двору.
— Дед… — прошептала она. — Ты… ты…
— Живой, — спокойно ответил он. — Живой я, Катюха. А ты что думала — умер?
Она стояла и не могла поверить собственным глазам. Смотрела на него — на его лицо, руки, на эту нелепую миску с картошкой. И не понимала, что ей делать: плакать или кричать.
— Но мне же звонили… Тётя Нина сказала…
— А, Нинка, — дед улыбнулся. — Так это я её попросил.
— Что?!
— Попросил, говорю. Позвони, мол, Катьке. Скажи ей, что дед умер.
— Зачем?!
Дед положил нож, поднялся, отряхнул колени и долго посмотрел на неё. Спокойно.
— А ты сама как думаешь — зачем?
Катя молчала.
— Пять лет, Катюха. Пять лет ты сюда не приезжала. Я тебе звонил — ты занята. Я тебя ждал — ты не ехала. Я уже подумал: наверное, только на похороны и соберётся.
Он на мгновение замолчал, а потом добавил:
— Ну вот. Собралась.
Катя стояла посреди двора. Чёрный платок сполз на плечи. Ветер растрепал волосы. По лицу текли слёзы — сами собой, она даже не успевала их чувствовать.
— Дед… — голос у неё дрожал. — Ты хоть понимаешь, что сделал? Я ехала двое суток! Я… я думала, что тебя уже нет! Я…
Она задохнулась от слёз.
— А я думал, что тебя нет, — сказал он. — Каждый день думал. Просыпаюсь — нет. Ложусь спать — нет. День рождения — открытка. Праздники — открытка. А живой внучки — нет.
Он стоял перед ней и смотрел прямо в глаза. В его взгляде не было злости. Не было даже упрёка. Там было что-то другое — горькое и очень усталое.
— Ты пойми, Катюха. Я тебя не упрекаю. У тебя своя жизнь. Работа. Город. Я это понимаю. Но я старый. Мне уже восемьдесят первый пошёл. Я не знаю, сколько мне осталось. Может, год. Может, месяц. А я хотел… просто хотел тебя увидеть.
— Но почему так?! — воскликнула она. — Почему нельзя было просто позвонить? Просто сказать: «Катя, приезжай»?
— А ты бы приехала?
Она открыла рот — и не нашла, что сказать.
— Вот то-то и оно, — тихо произнёс дед. — Не приехала бы. Отчёты. Работа. Никак.
Катя молчала, потому что он был прав. Если бы он просто позвонил и попросил, она сказала бы: «Дед, ну сейчас никак. Может, летом». Потом положила бы трубку. И забыла бы. До следующей открытки.
— Я только проверить хотел, — сказал он почти шёпотом. — Приедешь или нет. На похороны — приехала бы? Приехала. А просто так — нет.
Она стояла, плакала и не могла ответить ни слова.
Дед подошёл ближе. Положил ей руки на плечи. Большие руки. Тёплые. Живые.
— Ну хватит, — сказал он. — Чего ревёшь. Живой я. Живой. Вон картошку чищу. Ухи хочешь? Я окуня поймал.
И тогда она прижалась к его груди и зарыдала в голос — так, как рыдала когда-то в детстве.
Они сидели на кухне. Ели рыбную уху. Пили чай с мятой. За окном темнело. В печи горел огонь, потрескивали дрова.
Дед рассказывал новости. Кто умер. Кто родился. Где медведь выходил к людям. Как в прошлом году щука утащила удочку — новую, купленную в райцентре, — а он полдня гонялся за ней на лодке, да так и не догнал.
Катя слушала. Смотрела на него. И вдруг увидела то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать.
Он очень постарел.
Руки дрожали — когда он держал ложку, когда наливал чай. Спина согнулась. Волосы стали совсем белыми и редкими. Под глазами залегли тёмные круги. Ходил он медленно, слегка приволакивая левую ногу.
И она поняла: он действительно может скоро умереть. Может, через год. Может, через месяц. А может, завтра. Никто этого не знает.
Но сейчас он был здесь.
Живой.
— Дед, — тихо сказала она. — А если бы я не приехала?
Он улыбнулся.
— Я знал, что приедешь.
— Откуда?
— Потому что ты моя внучка. Моя кровь. Позвонила бы Нина, сказала: «Дед умер», — ты бы всё бросила и поехала. Ты добрая. Просто очень занятая.
Она опустила глаза.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что не приезжала.
— Да что тут прощать. Жизнь.
— Нет. Не жизнь. Я могла. Просто… забывала. Всё время забывала.
— А теперь запомнила? — спросил он и хитро прищурился.
— Запомнила.
— Ну вот и хорошо. Значит, не зря я умирал.
Она рассмеялась сквозь слёзы. И он рассмеялся вместе с ней.
Ночью Катя лежала на старой кровати — той самой, на которой спала в детстве. Матрас был жёсткий. Одеяло кололось. В комнате пахло сушёными травами и старым деревом. И вдруг она поняла, что нигде — ни в своей столичной квартире, ни в дорогих гостиницах — она не спала так спокойно, как здесь.
Дверь тихо скрипнула. Дед заглянул в комнату.
— Спишь?
— Нет.
— Я тоже. Старики мало спят.
Он сел на край кровати. Немного помолчал, а потом сказал:
— Ты не думай, Катюха. Я не со зла. Я не хотел тебя так пугать. Просто… старый я уже. Дурной. Думал: если умру, ты хоть на похороны приедешь, я тебя увижу. А потом подумал: чего ждать? Дождусь — а меня уже не будет. И тебя не увижу. Вот и придумал.
— Дед…
— Подожди. — Он поднял руку. — Не перебивай. Я вот что хочу сказать. Ты себя не вини. Поняла? Не вини. Я тебя не для того растил, чтобы ты всю жизнь в деревне сидела. Ты молодая. У тебя всё впереди. Города, работа, семья. Это правильно. Так и должно быть.
— А ты?
— А я своё уже прожил. И хорошо прожил. С тобой — хорошо. Ты главное, что у меня есть. Поняла?
Она кивнула. Слёзы снова потекли по щекам.
— Так что, — сказал дед, поднимаясь, — никаких похорон. Я ещё лет десять собираюсь пожить. Ты лучше на день рождения приезжай. По-настоящему. С пирогом.
— Приеду.
— Честно?
— Честно.
— Ну тогда спи. Завтра баню натоплю.
Он вышел и тихо закрыл дверь.
А она лежала, смотрела в потолок и думала.
О том, как легко потерять человека. И как трудно удержать его рядом. О том, что звонок раз в неделю — это ещё не «я тебя люблю». «Я тебя люблю» — это когда ты садишься в поезд и едешь. Через всю страну.
И не на похороны.
А просто так.
Катя прожила у деда десять дней.
Они косили траву. Ловили рыбу. Чинили забор. Перебирали старые фотографии. Дед рассказывал о войне. О том, как встретил бабушку. О том, как растил Катю.
Потом она уехала.
Но теперь всё стало иначе.
Она звонила каждые два дня. Отправляла посылки — тёплые носки, лекарства, мёд. А через полгода приехала снова. С ноутбуком. Сказала:
— Я могу работать удалённо. Давай я у тебя месяц поживу.
Дед тогда вышел на крыльцо. Сел. И Катя увидела из окна, как он заплакал.
Впервые за много лет.
Но это были не горькие слёзы.
Это были слёзы человека, который наконец дождался.