– С первого числа у нас раздельный бюджет, – сказал Вадим и положил на стол тетрадку. – Мама всё расписала.
Тетрадка была школьная, в клетку, с котятами на обложке. Такие продают в киоске у нашей остановки, рядом с лотерейными билетами и жвачкой.
Я как раз отмывала кастрюлю из-под гречки. Выключила воду. Вытерла руки полотенцем, медленно, каждый палец по очереди.
– Это ты решил или Римма Фёдоровна?
– Какая разница. Моя мама лучше знает, она меня одна подняла. И без всяких общих котлов.
– Вадим, мы девять лет живём с общим котлом. Ты вчера из него на пиво брал.
Он не улыбнулся. Потёр шею – так он всегда делает, когда заранее устал от разговора.
Про что это, я поняла сразу. Две недели назад я отдала дочери сто двадцать тысяч. У Кати муж летом остался без работы, они пропустили два платежа по ипотеке, банк начал присылать письма, а Тёме, внуку, три года. Деньги я сняла с накопительного счёта – он был на моё имя, но откладывали туда мы оба. Вадиму рассказала. Через неделю, правда. Не сразу.
– Это из-за Кати, – сказала я. – Так и говори.
– Из-за окон. – Он сел и отодвинул тетрадку. – Мы на них полгода копили. Маме насчитали сто тридцать тысяч, две рамы и балкон. Осталось тридцать. Она третью зиму сидит у окна в куртке, Инна.
Вот тут он был прав. Противно, если честно, но прав. Окна мы ей обещали ещё весной.
– Я верну, – сказала я. – С зарплаты, за три или четыре месяца.
– Не надо возвращать. Надо, чтобы такого больше не было. Каждый платит половину коммуналки, продукты каждый себе, остальное – кто как хочет.
– Нет.
– Что «нет»?
– Не согласна. Мы не соседи по общежитию. Хочешь – сядем и посчитаем, кто сколько вкладывает. Хочешь – буду спрашивать тебя про каждую крупную трату, заранее, а не через неделю. Но делить пачку масла я не стану.
Он открыл тетрадку на второй странице. Круглым свекровиным почерком, с наклоном вправо, там было выведено: «Свет – пополам. Интернет – пополам. Продукты – каждый сам». Ниже, дважды подчёркнуто: «Своё – отдельно».
– Я не спрашиваю, – сказал Вадим. – Я говорю, как будет.
И ушёл в комнату. Дверью даже не хлопнул.
Лучше бы хлопнул.
***
В воскресенье я поехала к свекрови сама. Вадиму ничего не сказала. Взяла пирог с капустой – не подлизаться, просто с пустыми руками я к Римме Фёдоровне за девять лет ни разу не приходила, и начинать не хотелось.
Она живёт на проспекте Мира, в однушке на третьем этаже. Окно на кухне снизу было заткнуто свёрнутым полотенцем. На подоконнике в банке из-под майонеза рос лук, перья длиной с ладонь. Зачем одинокой женщине столько лука – не знаю. Так и не спросила.
– Знала, что придёшь, – сказала свекровь и включила чайник. – Ругаться будешь?
– Буду. Зачем вы лезете в наши деньги?
Она не обиделась. Достала две чашки, ту, что с отбитой ручкой, поставила себе.
– Я, Инночка, в восемьдесят третьем году отдавала мужу зарплату до копейки. В общий котёл, как ты говоришь. А однажды пришла с ночной смены – ни мужа, ни сберкнижки, ни «Жигулей». Вадику было девять. Я потом три года после льнокомбината мыла по вечерам полы в поликлинике.
– Я не ваш муж.
– Да не про тебя это. – Она отвернулась и поправила полотенце на подоконнике. – Я никому не верю. Себе иногда тоже. Пусть у сына будет своё, вот и всё. Чтобы если что – не с пустыми руками.
– «Если что» – это развод? Вы ему развод готовите?
– Я его к жизни готовлю. Сорок с лишним лет готовлю.
На последнем слове голос у неё сел. Она кашлянула и принялась резать мой пирог – ровными одинаковыми кусками, как в заводской столовой.
– Римма Фёдоровна, это всё игра, – сказала я. – Хоть на какую карту он зарплату складывай. По закону всё, что заработано в браке, общее. Хоть по граммам масло делите.
Она посмотрела на меня долго и ничего не ответила. Тогда я не поняла, что сама ей подсказала.
Уже в прихожей, когда я застёгивала куртку, она сунула мне половину моего же пирога, завёрнутую в фольгу, – Вадику. И сказала в спину:
– Нижний протез опять треснул. Посмотришь на неделе? Как обычно.
«Как обычно» значило – за мой счёт. Я кивнула. За девять лет она ни разу не спросила, сколько это стоит. И сейчас не спросила.
Своя полка, свои пельмени
Первого числа Вадим перевёл мне половину за свет и воду. С копейками. И прислал фотографию квитанции, где ручкой обвёл итоговую сумму, чтобы я, видимо, не перепутала.
В тот же вечер я попробовала по-хорошему. Села за стол, вырвала лист из той самой тетрадки с котятами и расписала, как вижу. Общий счёт на еду и коммуналку, кладём туда поровну, по двадцать тысяч. Остальное у каждого своё. Всё, что дороже десяти тысяч, обсуждаем заранее, вдвоём. Про Катю я там тоже написала: да, без спроса было нельзя, больше так не сделаю.
Муж прочитал. Внимательно, водя пальцем по строчкам, как читает инструкции к оборудованию у себя на молокозаводе.
– Разумно, – сказал он.
У меня даже плечи опустились.
Потом он взял телефон и вышел на балкон. Минут десять через стекло я слышала только «угу» и «мам, ну понятно». Вернулся, положил лист обратно на стол.
– Мама говорит, общий счёт – это тот же котёл. Только название другое.
– А ты что говоришь?
– Я говорю, что попробуем, как договорились.
– Мы не договаривались. Это вы с ней договорились.
Он пожал плечами и пошёл ставить воду.
Первая неделя прошла как в плохой коммуналке. Он купил себе отдельный кетчуп. Я – отдельный стиральный порошок, потому что прежний, оказывается, тоже был его. В среду он спросил, не многовато ли я стираю, раз свет теперь пополам.
– Я стираю твои рубашки, Вадим.
– Мама говорит, я и сам могу.
– Пожалуйста.
С того вечера его рубашки лежали в корзине отдельной кучкой. Три дня лежали. На четвёртый он их постирал, вместе с одним моим носком, который туда случайно попал. Носок вернул молча, положил на стиральную машину.
А в холодильнике появилась его полка. Вторая сверху. Пельмени, колбаса, банка маминого лечо, плавленые сырки. На моей – творог, кефир, курица. В субботу я по привычке сварила борщ, полную кастрюлю. Он пришёл со смены, а запах на всю квартиру.
– Ешь, – сказала я. – Борщ я тебе не посчитаю.
– Не надо. Мама говорит, начнём брать друг у друга – потом опять не разберём, где чьё.
Сварил себе пельмени. Ел и смотрел на мою кастрюлю. Так Тёма в песочнице смотрит на чужой самосвал: и хочется, и нельзя, и непонятно, почему нельзя.
Я ушла в ванную и долго мыла руки. Почему-то было стыдно, хотя ничего плохого я не сделала. Или сделала. В те дни я уже не очень понимала.
***
Во вторник Римма Фёдоровна приехала ко мне в лабораторию. Вадим её привёз и остался ждать в машине, подниматься не стал.
Лаборатория у нас на Свердлова, в полуподвале, я там двадцать два года. Пахнет мономером, гипсовой пылью и Людиным кофе. Люда, моя напарница, в обед всегда смотрит на телефоне кулинарные передачи, без звука, и ничего потом не готовит. Говорит, её это успокаивает.
Свекровь села на стул у двери и держала платок у рта. Без нижнего протеза она шепелявит и стесняется этого так, что даже со мной почти не разговаривает. Молча сунула мне свёрток.
Трещина шла через весь базис, наискосок. Работы минут на сорок, если не торопиться.
Я не торопилась. Пока пластмасса твердела, она сидела, смотрела на мои грамоты на стене и молчала. Один раз спросила, не холодно ли мне тут зимой. Я сказала, что нет. Это была самая длинная наша беседа за месяц.
Когда я отдала протез, она отвернулась, вставила его и только потом сказала нормальным голосом:
– Спасибо, Инночка.
– Материалы – три тысячи восемьсот, – сказала я. – Раньше я платила сама. Раз у нас теперь всё отдельно, пусть Вадим переведёт.
Она застыла с сумкой в руках.
– Ты за три тысячи меня считать будешь?
– Не я эту тетрадку завела.
Ничего не ответила. Вышла, не попрощавшись, и Люда проводила её взглядом поверх телефона.
Деньги муж перевёл через час. С подписью: «За мамины зубы». Без точки, без ничего.
Вечером я полчаса простояла у окна. Думала, что три тысячи восемьсот – это мелочно. Что можно было промолчать. Что ей семьдесят семь, и это не шутки. Потом думала, что промолчать я уже пробовала девять лет. Потом перестала думать, потому что позвонил Геннадий Палыч, мой начальник.
– Инна, зайди ко мне завтра пораньше, до Люды. Есть разговор. И пока никому, слышишь? Ни ей, ни мужу.
Четыре листа на кухонном столе
Геннадий Палыч сидел у себя в каморке за стеклом и чистил мандарин. В середине сентября, когда они ещё кислые и дорогие. Не знаю, зачем я это запомнила.
– Я уезжаю, Инна, – сказал он, не поднимая глаз. – К дочке в Сочи. Колени, давление, внуки. Лабораторию закрывать жалко, продавать некому. Оставлю на тебя.
– В смысле – на меня?
– А на кого? На Люду? Люда хорошая, но она в обед смотрит, как другие готовят. А ты сама готовишь. Я двадцать два года смотрю, как ты гипс замешиваешь, Инна, у тебя ни одного пузыря.
– Кем оставите-то?
– Заведующей. Оклад плюс тридцать процентов от прибыли. С декабря клиника в Заволжье будет отдавать нам весь свой заказ по ортопедии, я договорился. Ты посчитай. Выходит почти вдвое против того, что у тебя сейчас.
Я посчитала. Он не ошибся.
– Подумай до ноября, – сказал он. – Подпишем, как вернусь из санатория. И молчи пока. Клиенты нервные, Люда тоже нервная.
Протянул мне половинку мандарина. Я взяла и забыла съесть, так она и пролежала у меня в кармане халата до вечера.
Вадиму я в тот день ничего не сказала. Хотела вечером, за ужином. Но ужинали мы теперь каждый своё и в разное время, и как-то не сложилось. Ни в тот день, ни на следующий.
***
В начале октября он сам положил передо мной на кухонный стол бумаги. Четыре листа, скреплённые степлером.
– Посмотри. Мама нашла юриста, того, который ей пенсию пересчитывал. Это проект. Брачный договор.
Внизу каждого листа стояло крупно: «Проект». Будто кто-то боялся, что я подпишу прямо здесь, между хлебницей и сахарницей.
Я прочитала. Всё, что каждый из нас заработает с момента подписания, – его личное. Что купит на своё имя – тоже его. Вклады – того, на кого открыты. Квартиру договор не трогал, она оставалась общей, как и была. А серая «Шкода», купленная пять лет назад на общие деньги, отходила Вадиму. Целиком.
– Машина почему тебе?
– Мне на ней на работу. Тебе до лаборатории пешком.
– А окна?
– Окна я маме сам поставлю. Со своих. – Он постучал пальцем по последнему листу. – И тридцать тысяч с накопительного переведи мне до подписания. Это мамины деньги, на окна.
Тут спорить было не о чем. Тридцать тысяч я перевела ему на следующий же день, сама, без напоминаний.
– Вадим, ты разводиться собрался?
– Нет. – Он ответил быстро. Слишком быстро. – Мама говорит, так все нормальные люди делают. Чтобы потом не делить.
– Потом – это когда?
Он не ответил. Между нами на столе лежал его телефон, экраном вверх. Экран загорелся. «Мама». И первая строчка сообщения: «Подпишет – и ты спокоен. Если что, уйдёшь не с пустыми руками».
Он видел, что я прочитала. Перевернул телефон. Посидел. Потом заговорил, глядя не на меня, а на холодильник:
– Я помню, как она ночью на кухне мелочь считала. Мне девять лет было. Высыплет на клеёнку и считает, считает. На хлеб, на проезд, мне на ботинки. Я в туалет встал, мимо прошёл, а она даже не заметила. Я не хочу так, Инн. Вот и всё.
Это было первое живое, что он сказал мне за весь месяц. Я чуть не протянула руку. Не протянула.
– Я прочитаю, – сказала я. – Сама схожу к нотариусу, спрошу, что тут к чему. Потом отвечу.
Ночью я не спала. Около трёх во дворе завыла сигнализация, долго, на разные голоса. Папа у меня когда-то по звуку мотора узнавал любую машину во дворе: вот Лёшкин «Москвич», у него клапана стучат, а вот соседский «Уазик». Я ему завидовала, мне все моторы до сих пор одинаковые. Впрочем, не о том речь.
Я сидела на кухне и думала про половинку мандарина в кармане халата. Если я подпишу, всё, что даст мне лаборатория, будет моим. По бумаге, которую принесли они сами. Если скажу Вадиму про предложение – Римма Фёдоровна в тот же день спрячет свой договор подальше, и котёл снова станет общим. Очень удобно станет общим.
Два раза я подходила к двери спальни. Один раз даже взялась за ручку. Он спал на спине и сопел, как всегда, когда устанет. Может, надо было разбудить. Дура, наверное. Я постояла и пошла ставить чайник. Чайник щёлкнул так громко, что я замерла и прислушалась к спальне. Тихо.
Через пять дней я сказала, что подпишу. Муж растерялся, даже переспросил. А вечером Римма Фёдоровна позвонила мне сама и сказала одно слово: «Умница».
Я и правда была умница. Только не в том, в чём она думала.
О чём я промолчала у нотариуса
Нотариальная контора была на Советской, над аптекой. Я уже приходила туда за неделю до этого, одна. Нотариус, сухая женщина в очках на цепочке, объяснила мне всё спокойно, как прогноз погоды: договор подписывают оба, лично, расторгнуть его можно только вдвоём, а оспорить в суде – если он ставит кого-то в крайне невыгодное положение. Я спросила, считается ли невыгодным, если один из супругов потом станет зарабатывать больше. Она посмотрела на меня поверх очков.
– Я удостоверяю то, что вы оба понимаете и подписываете. Остальное – ваша семья.
Теперь мы сидели у неё вдвоём с Вадимом. На подоконнике стоял папоротник, и на горшке так и болтался магазинный ценник. Весь час я на него смотрела.
Римма Фёдоровна поехала с нами, но в кабинет не пошла. Села в коридоре на стул, сумку на колени. Зачем она вообще ехала, если так и не зашла, я до сих пор не поняла.
Нотариус читала вслух. Каждый пункт. Про доходы, про вклады, про «Шкоду». После каждого поднимала глаза:
– Понятно? Вопросы есть?
Муж кивал так, будто на экзамене ему достался вызубренный билет. Я кивала медленнее.
Когда дошло до подписи, я взяла ручку и не смогла сразу. Подержала над строчкой. Подумала про Геннадия Палыча, про то, что в ноябре скажу ему «да». Про то, что муж ничего этого не знает.
– Инн, ты чего? – спросил он.
– Ничего. Ручка не пишет.
Ручка писала. Я расписалась.
Пошлину и работу нотариуса он оплатил сам, сказал – его же идея. В коридоре Римма Фёдоровна взяла его под руку и сказала, глядя куда-то мимо меня:
– Ну вот. Теперь все спокойные.
***
В ноябре у «Шкоды» полетело сцепление. Сорок тысяч. Раньше мы оплатили бы из общего и даже не заметили. Теперь машина была его, по договору, который он сам принёс. Заплатил и неделю ходил молча.
С первого декабря я стала заведующей. Геннадий Палыч уехал в Сочи, оставил мне ключи и старую кофеварку, которая подтекает.
А в середине декабря Вадим привёз ко мне мать. У нижнего протеза откололся передний зуб. Люда открыла им дверь и крикнула на весь полуподвал:
– Инна Сергеевна, к вам!
А потом зачем-то добавила, уже Вадиму:
– Она у нас теперь заведующая, вы в курсе?
Он был не в курсе. Я это увидела по тому, как он остановился в дверях.
Починка по прайсу стоила четыре тысячи шестьсот. Так я и сказала. Прайс висел на стене, не я его придумывала.
– Ты же сама тогда за три восемьсот, – тихо сказала свекровь сквозь платок.
– Тогда это были мои материалы. Сейчас это работа лаборатории. Как для всех.
Сын заплатил картой. Молча, не глядя на меня. Римма Фёдоровна, уже в пальто, остановилась у прайса и долго его читала, шевеля губами. Потом сказала, не оборачиваясь:
– Тетрадку я выбросила. Ещё в ноябре.
– Зачем?
– Не знаю. Выбросила, и всё.
Он вывел мать на улицу и остался ждать у машины, пока она усаживалась. Я вышла к нему сама, в халате, накинув сверху Людин пуховик.
– Ты знала? – спросил он. – Когда мы у нотариуса сидели, ты уже знала?
– Знала, что предлагают. Ещё не согласилась.
– Это одно и то же.
– Нет, Вадим. Не одно и то же. Четыре листа принёс ты.
Он помолчал. Снег падал ему на шапку и не таял.
– Давай расторгнем, – сказал он. – Договор. Обратно, как было.
– Нет.
Через неделю он сходил к юристу. Не к маминому, к другому. Тот сказал, что шансов мало: инициатива его, машина его, а в октябре у меня ничего не было подписано, одно предложение на словах. Это он мне сам пересказал по телефону. Без злости даже. Устало.
Третью неделю он живёт у матери. Говорит – пожить. Его зубная щётка стоит в моём стакане, я её не убираю, сама не знаю почему. Борщ теперь варю в маленькой кастрюле, специально купила. Катя, когда узнала всю историю, долго молчала, а потом сказала: «Мам, ты, конечно, жёсткая». И перевела мне десять тысяч «в счёт тех», хотя я не просила.
Окна Римма Фёдоровна так и не поменяла. Тридцать тысяч у Вадима лежали, ещё сколько-то он отложил за осень. Почему не поменяла – не знаю. Полотенце, говорят, на месте.
Скажите честно, как бы вы поступили на моём месте: рассказали бы мужу про предложение до того, как сесть у нотариуса? Или раз он сам захотел делить всё по маминой тетрадке, то и знать ему было необязательно?